Мотылек летит на пламя цитаты

Владимир Набоков. Бледное пламя hypertext-versionНазвание книги: Мотылек летит на пламя цитаты
Страниц: 290
Год: 2010
Жанр: Боевик

Выберите формат:




Выберите формат скачивания:

fb2

336 кб Добавлено: 31-янв-2018 в 09:01
epub

567 кб Добавлено: 31-янв-2018 в 09:01
pdf

3,4 Мб Добавлено: 31-янв-2018 в 09:01
rtf

656 кб Добавлено: 31-янв-2018 в 09:01
txt

523 кб Добавлено: 31-янв-2018 в 09:01
Скачать книгу



О книге «Мотылек летит на пламя цитаты»

Однако эта реконструкция произведена исключительно через внутренние монологи каждого из персонажей, а монологи сближены ассоциативными связями, повторяющимися метафорами, отзвуками часто одних и тех же, но всякий раз по-своему воспринятых событий. кончила “На маяк” и пишет о том, что чувствует “потребность в эскападе” (которую она вскоре утолила с помощью “Орландо”) перед тем, как приступить к “очень серьезному, мистическому, поэтическому произведению”. То и дело отдельные упоминания мелькают в дневнике. Бегу мимо Сьюзен, мимо Роды и Невила с Бернардом, они разговаривали в сарае. И я кинулась сюда и вижу — ты стоишь, зеленый, как куст, стоишь тихо-тихо, Луис, и у тебя застыли глаза. ” — и я тебя поцеловала, и сердце под розовым платьем колотилось у меня, и дрожало, как листья дрожали, хоть они-то непонятно теперь — отчего. Оглядевшись, они засматривали вглубь, под цветы, в подвалы неозаренного мира, где гибнет лист, куда свалилась мертвая голова цветка. О, иди ко мне, говорю я этому человеку, и вся струюсь золотом с головы до пят. — Я отойдя в сторонку у них за спиной, — Рода говорила, — будто знакомого кого-то увидела. Роняя косые улыбки, чтоб скрыть жестокость, скрыть равнодушие, они уловляют меня. Одна пела под окном спальни; другая на самой верхней сиреневой ветке; еще одна на заборе. Не из тщеславия (на зеркало и не глянул), но чтоб умаслить бога приличия. Теперь, когда он вот-вот нас покинет, отправится в Индию, все мелочи разрастаются, все подбирается одно к одному. О господи, да, это нельзя отрицать, и когда он садится рядом с Сьюзен, своей любовью, это венец нашей встречи.

Возникает сквозное внутреннее действие, и перед читателем проходят шесть человеческих судеб, причем возникает оно не за счет внешней достоверности, а посредством полифонического построения, когда важнейшей целью оказывается не столько изображение реальности, сколько воссоздание разнородных, прихотливых, часто непредсказуемых реакций на происходящее каждого из действующих лиц. 18.05 того же года она уже пишет о “Бабочках” — так она сначала предполагала назвать свой роман: “...поэтическая идея; идея некоего постоянного потока; не только человеческая мысль течет, но все течет ночь, корабль, и все сплывается воедино, и поток разрастается, когда налетают яркие бабочки. записано: “...я хочу пропитать, насытить каждый атом. Показать мгновенье во всей полноте, чем бы оно ни заполнялось. Расправила ветки и заглянула; смотрю — птички нет никакой. Потом кто посмелей, прелестно вспорхнув, точнехонько приземлясь, клюнет нежное, мерзкое тело беззащитного червяка, клюнет разок, и еще, и еще, и оставит его разлагаться. Ласточка окунает крылья; в синих волнах бежит одиноко луна. Пели взахлеб, до потери сознанья, выбрасывали из себя песню, даром что она могла грубым диссонансом разбить соседствующую гармонию. Мысль поверхностным, бледно-серым потоком скользит, отражая уплывающие назад берега. Только что мы шакалами тявкали и кусали друг друга за пятки, и вот — мигом обретаем достойный, уверенный вид рядовых в присутствии своего командира.

Подобно волнам, эти реакции сталкиваются, перетекают — чаще всего едва заметно — одна в другую, а движение времени обозначено страницами или абзацами, выделенными курсивом: ими намечена и атмосфера, в которой развертывается драматический сюжет. Тщета и мертвость происходят от этой жуткой реалистической повествовательности: последовательного изложения событий от обеда до ужина. Зачем допускать в литературу все, что не есть поэзия? — После завтрака, — Джинни говорила, — я припустила бегом. Среди корней, там, где гнили цветы, наплывали порывами мертвые запахи; бухли на вздутьях капли. Глазки округлялись от блеска; когти впивались в доски и прутики. Я уже не помню, что со мной было раньше и какой у меня нос, цвет глаз, какое в целом мнение о себе. Гул машин, мельканье неудоборазличаемых лиц — туда, сюда — на меня навевает сны; смывает с встречных черты. Да и что такое, в сущности, этот миг, этот именно день, в котором я случайно увяз? Разобщенные юностью (старшему нет еще двадцати пяти), мы горланили, как ошалелые птицы, каждый свое и с неуимчивым молодым эгоизмом колотили по собственной улиточной раковине, пока не раскокается (я женюсь), а то, уединенно пристроившись под окошком, пели о любви, о славе и прочих радостях, близких сердцу желторотого птенчика, — и вот вдруг сблизились; жмемся друг к дружке на жердочке в этом ресторане, среди общей разноголосицы, и нас отвлекает и злит вечный транспортный гул, и, безостановочно открываясь, стеклянная дверь дразнит кучей соблазнов и больно обманывает доверие, — а мы здесь, мы вместе, мы любим друг друга и верим в свою долговечность.


Потом лампу подняли выше, и воздух стал рыхлым, из зеленого выпростались красные, желтые перья, и замерцали, вспыхивая, как клубы дыма над костром. — Все сплетается сложней и тесней, — Бернард говорил, — здесь, в колледже, где почти невыносим напор жизни, и волнение от того, что вот ты живешь, изо дня в день нарастает. Вот чего им не понять; ведь сейчас они, уж ясное дело, перемывают мне косточки: я уклончивый, я их избегаю. Дрожит ветерок; колышет занавес; сквозь листья глядят почтенные, но такие счастливые строенья, они кажутся пористыми, лишенными веса; стройные, хоть с баснословных лет вросли в этот древний дерн. Шлюпки, юнцы, дальние ивы, “летучие струи потупленных ив”. Но как больно, когда окликнут, смажут, что-то подмешают к твоему я, сделают тебя частью кого-то еще. Я был Байрон, и она была байронической, слезной, тихоструйной, горюющей. Срываю синий цветок и, встав на цыпочки,

Но вот огненные перья слились в одно сплошное марево, одно белое каление, кипень, и он сдвинул, поднял тяжелое, шерстисто-серое небо и обратил миллионами атомов легчайшей сини. Каждый час что-то выуживаешь новое из этого мешка-лотереи. Им не понять, что мне приходится осуществлять разные превращения; прикрывать появления и уходы множества разных людей, попеременно разыгрывающих роль Бернарда. Совершенно не могу читать книжку в вагоне третьего класса, не задаваясь вопросом — он строитель? Сегодня я остро чувствовал, каково бедняге Саймсу с его этим прыщом сознавать всю обреченность своих попыток произвести впечатленье на Билли Джексона. И знакомый ритм набухает во мне; сонные слова просыпаются, накатывают, взметают гребни, опадают, накатывают, опадают и накатывают опять. Вот он подходит, и я уже не Невил, но Невил, перемешанный с кем-то еще — с кем? А теперь она вся такая причесанная,


Перейти к следующей книге

Комментарии

Оставить отзыв